Садриддин Айни
На другой день после перебранки мулл с арбакешем по городу прошел слух, что духовенство подготовило заключение, по которому арбакеш признавался вероотступником. Это якобы выразилось в том, что он ругал духовенство, пророка, бога, религию и шариат. Говорили, что арбакеша схватят и казнят, и казнят, вероятно, побиением камнями.
Некоторые коротко говорили:
— Арбакеш богохульствовал, муллы побьют его камнями.
Еще день спустя прошел слух, что верховный судья заключил арбакеша в тюрьму и на основании богословского толкования написал эмиру прошение, а теперь ожидает высочайшего указа. Как только последует указ эмира, вероотступника публично побьют камнями.
Бездельники и любители происшествий каждое утро собирались на Регистане [1] посмотреть казнь. Не видя там никаких приготовлений, они бежали на Ослиный базар, где тоже происходили казни. Не обнаружив ничего и там, спешили на Солдатский плац, за город, где обычно обучали солдат.
Населению Бухары нередко случалось смотреть на казни, когда по приказу эмира человека убивали палками, давая по семьдесят пять ударов, или резали, словно барана. Но никому не случалось видеть побиения камнями, об этом виде казни никто не слыхал даже от отцов и дедов. Поэтому многих людей взволновало это невиданное событие.
Никто ясно не представлял себе, как совершается такая казнь, спрашивали друг у друга, и общее внимание привлекал тот, кто мог это объяснить, ссылаясь на объяснения мулл. Если встречался человек, слышавший о такой казни от самих пяти мулл-обвинителей, никого, кроме него, уже не слушали. Их слова казались наиболее вескими и бесспорными. А эти пятеро не заставляли никого из любопытствующих долго ждать и со всеми подробностями описывали такую казнь. Особенно старался Джунбуль-махдум. Он ходил из улицы в улицу, присаживался к знакомым и незнакомым, рассказывал о происшедшем, объяснял заключение богословов, с гордостью приписывал все это дело себе, гордо называл себя вдохновителем столь сурового приговора блюстителей веры. По его словам, не будь он там, когда арбакеш богохульствовал, его богохульство прошло бы безнаказанно, бесследно, словно вода на песке. Он восклицал:
— Последние времена настали, не только простонародье, но и муллы потеряли чувство достоинства. А я со всем пылом, со всем рвением к исламу, внушенным мне самим богом, решительно взялся за дело, увлек остальных четверых, и ныне все совершается в полном соответствии с шариатом.
Джунбуль-махдум, рассказывая обо всем, нигде ни словом не обмолвился о плате за проезд на арбе, об этой первопричине, вызвавшей спор между муллами и арбакешем. Он говорил, что, когда они сидели на арбе, возвращаясь от гробницы, арбакеш возле Джугиханы поскандалил с другими седоками из-за денег и в споре произнес «нечестивые слова». Муллы якобы пытались его уговаривать и наставлять, а он в ответ обругал их, обозвал богохульными словами; седоки же, после вмешательства мулл, испугавшись свирепого арбакеша, спрыгнули с арбы и убежали.
— Жаль, мы не знаем, кто те седоки и откуда они, мы привлекли бы их как свидетелей, — говорил слушателям Джунбуль-махдум. — Тогда арбакешу пришлось бы совсем туго, было бы проще приговорить его к наиболее тяжкому наказанию. Вот и пришлось нам стать истцами и свидетелями, а согласовать это с шариатом было не легко! Но за труды наши бог воздаст нам, ибо человек, потрудившийся и пострадавший во имя веры, получит милость божию за свое благое усердие.
В те дни медресе Кукельташ стало местом сборища мулл, любивших всякие происшествия. У входа в это медресе обычно сходились посплетничать высшие муллы, которых поэт Мухаммед Сиддик Хайрат называл «вождями курейшитского племени» [2]. Теперь это место стало ставкой воинствующего богословия, распространявшего отсюда среди верующих свои беспрекословные суждения.
В большой нише этого помещения восседали Мухтар-ходжа и Кори Самэ, от дряхлости почти не ходившие по улицам. Направо от них пристраивался Абдуррахман Рафтор, а налево — Киём-махдум. Двое последних хотя и в состоянии были ходить, но, не в пример Джунбуль-махдуму, считали ниже своего достоинства шатание по улицам. Однако сидеть здесь, отвечая на вопросы любопытствующих о происшествии с арбакешем, считали богоугодным делом.
Вокруг толпились праздные люди, любители происшествий, ожидавшие разъяснений богословов и решения судьбы арбакеша.
Восседавшие на почетных местах все эти дни снова и снова твердили о происшествии, и рассказы их совпадали с тем, что говорил Джунбуль-махдум на улицах. Соблюдая это единогласие, они придумывали новые подробности и объяснения; при этом каждый стремился доказать, что именно он, а не другие был главным вдохновителем всего дела.
Об арбакеше они все в один голос заявляли:
— Его побьют камнями!
По их словам, побиение камнями совершается так: преступника закапывают в землю до поясницы, и все мусульмане, собравшиеся на площади, забрасывают его камнями, которые кидают в голову, в лицо, в грудь, в спину до тех пор, пока камни не закроют преступника совершенно, независимо от того, умер ли он или еще жив.
— Во всяком случае, — добавляли они, — право бросить первые камни принадлежит нам, муллам, первым обвинителям; значит, и первая благодать достанется нам. Ну конечно, и другие зрители бросят свой камень, и их тоже осенит благодать божия.
Толпы зевак, каждое утро собиравшиеся на Регистане, на Ослином базаре и на Солдатском плацу, услышав о порядке проведения казни от людей, рассказывавших со слов мулл, волновались и переговаривались между собой.
— Значит, все, кто хочет исполниться благодати, должны в день побиения привезти на арбах камни и высыпать их на площадь, чтобы было чем закидывать грешника.
Другие сомневались:
— Разве благодать даром достанется? Каждый жаждущий ее должен сам набрать камней, принести их на место и бросать; тогда его и осенит благодать божия.
Но были и такие, что говорили:
— Я ни бросать, ни приносить камней не буду! Кто знает, действительно ли виновен этот арбакеш? «Благость получу»? А может быть, это убийство невинного человека, и я, бросив камень, тоже приму в нем участие. Зачем же так поступать?
Но таким возражали:
— Если муллы свидетельствуют, что он нечестивец, если и богословы дали решение, допускающее побиение камнями, как же может он быть «невинно убиенным»?
С этим спорили:
— Есть и среди мулл люди, которые говорят: «Убийство этого арбакеша несправедливо».
— Кто они, эти муллы? Я еще не видел муллы, считающего ату казнь несправедливой.
— А Мулло Амон розмозский! — ответили ему. — Он из больших мулл, давно окончил учение. Вчера он об этом говорил на Молочном базаре, я своими ушами слышал.
Возражали на это:
— Слова Мулло Амона не имеют никакого веса! Его другие муллы прозвали «внуком Файзи Авлиё», а Файзи Авлиё был разбойником...
Кто-то прервал этот спор:
— «Козла подвешивают за свои ноги, а барана за свои». Если муллы несправедливо поступают, так «и могила у них своя, и грехи их при них останутся», а нам с тобой зачем лезть в их дело? Если муллы несправедливо обвинили арбакеша, они и тебя смогут за эти слова ввергнуть в беду. Кто считает это дело неправильным, не бросай камней, по лучше помалкивай. Ведь говорят же: «У стен есть мыши, а у мышей уши». Доносчики кругом, держи язык за зубами.
Так во всех предполагаемых местах казни ежедневно собирались и переговаривались между собой разные люди, спорили и беспокоились. Дни проходили, но казни все еще не было.
Постепенно любители зрелищ стали собираться в меньшем числе и реже. Уже не слушали ссылок на слова знающих людей, хотя эти «знающие люди» заверяли всех: «Не сегодня, так завтра или обязательно послезавтра арбакеш будет казнен камнями».
Между праздными бухарцами споры, правда, продолжались по-прежнему, но речь теперь шла не о том, когда и как будет совершаться казнь, а о причине, почему казнь еще не совершилась. Поговаривали, что эмир не захотел послушаться двух-трех мулл и убить человека, который не нанес никакого вреда ни эмирской власти, ни государству. Некоторые предполагали, что муллы несправедливо предъявили иск, зря затеяли всю эту кутерьму, и что верховный судья увидел их неправоту, но, опасаясь возмущения мулл, обратился к эмиру с ходатайством, однако втайне дополнил это ходатайство заявлением, где устанавливал неправоту мулл и просил не издавать высочайшего приказа, дабы не восторжествовала несправедливость. Некоторые говорили:
— Эмир без согласия русского правительства не может решать такие вопросы. Русский консул [3] мог сказать: «Не слушайтесь мулл и не убивайте арбакеша». Поэтому эмир оставил без ответа ходатайство верховного судьи.
Многие поддерживали эту догадку. По их словам, при воцарении эмира Абдул Ахада правительство России рекомендовало ему, через туркестанского генерал-губернатора и политического агента в Кагане, не устраивать публичных казней. Если кого-либо надо казнить, казнь проводить с осторожностью, иначе за границей будут говорить об эмире, что он дикарь, будут упрекать русского императора в том, что он допускает зверства в стране, которой покровительствует. В подтверждение этих слов говорили:
— При эмире Абдул Ахаде публичных казней стало гораздо меньше, если не считать людей, которые умирают под пыткой или под палками палачей, или в тюрьмах, или в областях, если они попали в руки хакимов [4]. Но ведь такие смерти не публичная казнь, и ни русские, ни иноземцы об этом даже не узнают. А при эмире Музаффаре не было дня, когда на Веревочном базаре у Регистана не казнили бы человека или на Осликом базаре никого бы не вешали. И при каждой казни убивали не одного-двух, а сразу десять человек и больше, а на Ослином базаре приговоренных подвешивали на виселице рядами. При эмире Музаффаре однажды даже на гулянье в Ширбадане на глазах гуляющих казнили сразу больше ста человек.
Пять мулл-истцов немало поволновались за эти дни ожидания. И хотя каждый из них очень решительно утверждал, что арбакеша побьют камнями, что эмир не откажет муллам в их требовании и посчитается с заключением богословов, все они, видя задержку решения эмира, начали сомневаться. Это сомнение терзало их сердца: если казнь не состоится, это станет известно всем, их достоинству будет нанесен тяжкий удар. А муллы не привыкли сносить такие удары.
В это беспокойное, хлопотливое время они по нескольку раз на день наведывались.в дом верховного судьи и скулили там:
— Неужели его высочество откажет в нашем требовании? Неужели откажет нам, его неустанным молитвенникам и доброжелателям, из-за какого-то нечестивого арбакеша? Ведь такой отказ посрамил бы достоинство не только наше, но и всех богословов Бухары! Разве падишах ислама может отвергнуть толкование, данное по этому делу богословами? Толкования мусульманских богословов не отвергают и начальники Самарканда и Ташкента, хотя они русские. Отклонение толкования богословов будет понято как отклонение самого шариата!
— Вы сами подумайте, — убеждали они верховного судью, — вы убежище закона, и ваша задача настаивать на его исполнении.
— Но ведь его высочество еще не отказал в вашем требовании, — успокаивал их верховный судья. — Если б отказал, он мне написал бы об этом. Я полагаю, что в ближайшие дни придут хорошие вести.
Верховный судья знал причину задержки ответа на свое ходатайство, но не решился сообщить ее муллам, у которых «язык без костей». Не называя прямо истинной причины, он полунамеком все же сказал:
— Его высочество сначала все хорошо обдумает, чтобы потом не было никаких пересудов. В этом проявляется мудрость нашего эмира. А вы потерпите несколько дней, и все окончится хорошо. «Лучше поздно, чем никогда».
Вскоре предсказание верховного судьи начало сбываться: по городу разнесся слух, распространенный очень осведомленным человеком, которого прозвали Джебраилем [5]. Этот человек раньше всех узнавал и распространял всякие новости о государственных делах. Его словам если не полностью, то наполовину можно было верить.
Примечания:
1. Регистан — дворцовая площадь в Бухаре, место парадов и казней.
2. Курейшиты (курейш) — арабское племя; по преданию, из курейшитов происходили пророк Мухаммед и его преемники — халифы. К этому же племени возводят себя многочисленные духовные лица (сейиды, ходжи), живущие в разных странах и принадлежащие к различным национальностям.
3. В Бухарском ханстве, находившемся в полной политической и экономической зависимости от России, в 1885 году было учреждено «Российское императорское политическое агентство». Политический агент осуществлял связь Петербурга с Бухарским эмиратом. Одновременно политический агент был обязан осведомлять о принимавшихся решениях принципиального характера туркестанского генерал-губернатора, находившегося в Ташкенте, согласовывать с ним свои действия. Политическое агентство считалось по своим полномочиям более высоким, чем генеральное консульство, но агент выполнял и консульские функции — охрану личных, имущественных и торговых интересов русских подданных, живших в ханстве. С этим, очевидно, было связано и то, что в Бухаре по старой привычке политического агента часто называли «консулом».
4. Хаким — в Бухарском ханстве правитель области.
5. Джебраиль — ангел в исламе, соответствующий христианскому архангелу Гавриилу. Наделение разносчика известий этим прозвищем, по-видимому, имело связь с переносом на него мифа о Джебраиле как вестнике всемогущего бога, передатчике «откровений» аллаха своему пророку.
<< Война мулл с арбакешем | Продолжение >>