Садриддин Айни
ВЕСТЬ «ДЖЕБРАИЛЯ» И ДЕЛО АРБАКЕША
Прежде чем передать известие Джебраиля, познакомлю читателей с носителем этого прозвища.
Это был старший сын Мулло Хамида Араба, известного как «философ и мудрец», к которому Мулло Амон розмозский в свое время, поступил в ученики изучать естественные науки и философию.
Этот сын не пошел по стопам своего «философствующего» отца. Он стремился другим путем превратить свое имя в «единственное своей эпохи», — он всегда заблаговременно и откуда бы то ни было разузнавал самые свежие новости и разглашал их среди других любителей новостей из богословов и воинов эмира. Он истратил часть доходов своего отца, полученных за преподавание, чтобы познакомиться с придворными эмира, с людьми, близкими к первому министру и к верховному судье, установил с ними тесные связи, узнавая через них новости о назначениях на должности и других происшествиях, разносил эти известия. Поэтому его и прозвали Джебраилем.
Конечно, не все новости, сообщаемые им, оказывались верными. За «новости», которые не подтвердились, зубоскалы дали ему кличку Джебраиль-лжец. Своей внешностью он, как о нем говорили, «был похож на длинную, холодную, темную зимнюю ночь». Он был слеп на один глаз. Но его зрячий глаз был очень велик и словно присвоил себе всю силу обоих. Этот зрячий глаз был похож на глаз зарезанной коровы и вкушал неприятное чувство. За это он получил еще кличку — Одноглазый дьявол.
Джебраиль знал, что мысли всех, и особенно богословов, прикованы к делу арбакеша. И ему не терпелось разузнать правду и раструбить ее по всему городу, привлекая к себе всеобщее внимание.
После нескольких дней беготни и усилий Джебраиль разузнал, что эмир, получив ходатайство верховного судьи и толкование богословов по делу арбакеша, при посредстве первого министра обратился к агенту российского правительства за советом.
Агент в свою очередь счел нужным посоветоваться по такому важному вопросу с туркестанским генерал-губернатором.
По словам Джебраиля, генерал-губернатор ответил:
— Побиение камнями вероотступника разрешается и даже требуется по шариату, но никто не помнит, чтобы в благородной Бухаре когда-либо в прежние времена совершалась такая казнь.
Не слышно, чтобы такая казнь совершалась в наше время где-либо в странах мусульманского Востока. Поэтому следует проявить осторожность в этом деле, нельзя удовлетвориться одним лишь заявлением мулл-истцов и толкованием богословов. Следует организовать суд, подобный судам в просвещенных странах. Его величеству следует назначить кого-либо прокурором, один из участников происшествия выступит истцом, другие будут свидетелями. У преступника должен быть защитник, который выступит на суде с защитой его прав. Верховный судья, носящий высокое звание «убежище шариата», может принять на себя обязанности председателя этого суда и одновременно в качестве верховного судьи подтвердит толкование законоведов и выполнит предписание шариата. Когда так всесторонне будет доказана виновность преступника, можно совершить казнь над ним.
Эту новость Джебраиль передавал сбивчиво, но она мгновенно распространилась по всему городу. На улицах снова зашумели и заговорили, на площадях, где могли ожидать свершения казни, толпились любители зрелищ и всякие бездельники. Снова на улицах появился Джунбуль-махдум, и муллы, опять воссев в медресе Кукельташ, с новыми силами занялись пустословием. Мулло Амон розмозский пришел в ярость, услышав эту новость. Горько усмехаясь, он говорил:
— Туркестанский генерал-губернатор выполняет в делах Бухары роль бога, консул в Кагане — роль пророка его, а наш Джебраиль, подслушавший переговоры между богом и пророком, теперь имеет полное право называться Джебраиль-истинный. Но бог славится как «наимилосерднейший к милосердным», а этот «бог» нашей страны оказался «наижесточайшим среди жестоких». Он перед всем миром принимает вид «проводника цивилизации среди дикарей», а вместо того, чтобы запретить дикость мулл, помогает процветать ей.
Спустя два-три дня новость, распространенная Джебраилем, подтвердилась: пригласив ночью к себе мулл-истцов, верховный судья назначил Джунбуль-махдума «государственным обвинителем», а истцом Мухтар-ходжу, коему следовало подать жалобу в суд с указанием: «Арбакеш произнес такие-то и такие-то нечестивые слова и потому стал богоотступником». Кори Самэ, Абдуррахман Рафтор и Киём-махдум назначались свидетелями, как люди беспристрастные, ни с арбакешем, ни с Мухтар-ходжой никакой связи не имеющие.
Оставалось назначить только адвоката, который защищал бы права ответчика — арбакеша.
Услышав о защитнике, муллы заявили, что они не согласны сидеть в одном собрании с арбакешем, ибо этот арбакеш всегда был нечестивцем, везде и всюду якобы кого угодно без стеснения ругал, а теперь, теряя надежду остаться в живых, будет на суде ругательски ругать всех подряд, начиная с обвинителя и кончая самим эмиром.
— Все мы будем опозорены перед толпой народа, которая сбежится на суд. Богохульнику незачем присутствовать на суде, приговор вынесут в его отсутствие.
Верховному судье хотелось обосновать желание мулл, совпавшее с его собственными намерениями, но надо было подкрепить это каким-нибудь ухищрением шариата. Он сказал:
— В таким случае мы объявим его тяжелобольным, защитнику предоставим право говорить от лица подсудимого, защищать его права на суде.
Эту мысль муллы одобрили. А «авторитетным» защитником избрали наиподлейшего и свирепейшего из людей князя ночи — Кали Курбана, отличавшегося красноречием.
На другой день помощник верховного судьи провел Кали Курбана в темницу бухарской цитадели, где сидел в заключении арбакеш.
Помощник верховного суда уговорил арбакеша поручить Кали Курбану вести его дело.
— Если ты сам придешь на суд, ученики мулл могут устроить бунт, — сказал он арбакешу, — и тебе тогда несдобровать. Лучше доверь дело этому красноречивому человеку, хорошо знающему шариат. Пусть он будет твоим представителем и защитником.
И прибавил:
— Этот человек защитит тебя от клеветы и мулл, но после освобождения тебе придется хорошо заплатить ему за услуги, а мне за посредничество.
Если арбакеш и сомневался вначале, теперь же, услышав последние слова, он решил, что эти люди освободят его, чтоб вытянуть с него побольше денег. Он доверчиво согласился назвать этого шакала своим защитником. Он ему рассказал про спор с муллами из-за оплаты, попросив сообщить это на суде.
Защитник расспросил его о некоторых подробностях спора и этим окончательно убедил арбакеша в своих намерениях вывести мулл на чистую воду.
Помощник верховного судьи заготовил доверенность по форме, принятой в бухарском судилище. На этих доверенностях доверители обычно не ставили своей подписи, на ней ставилась печать верховного судьи, подтверждавшего волю доверителя. Но на этот раз на копии доверенности, отправленной российскому представительству, красовался оттиск большого пальца арбакеша, заверенный подписью помощника верховного судьи. Состав суда вскоре стал известен в городе. Народ открыто издевался над этим судом и больше всего над двумя из его участников. Смеялись над тем, что Кали Курбан оказался защитником арбакеша:
— Волк полез защищать овцу!
Смеялись и над избранием Джунбуль-махдума государственным обвинителем:
— Ростовщик стал блюстителем прав бога и пророка! Кори Усман, самый остроумный и свободомыслящий человек из обитателей Ляби хаузи Арбоб, услышав об этих назначениях, сказал:
— Если бог и его пророк сами не смогли защитить свои права и передали это в руки Джунбуль-махдума, то чего же мы можем ждать от такого бога и такого пророка?
<< В ожидании казни | Продолжение >>