Садриддин Айни
Когда окончился суд и народ узнал о приговоре, весь город пришел в волнение. Не только праздные гуляки и любители происшествий, но и все жители, кто только мог двигаться и ходить, с утра устремились на Регистан, ожидая невиданной казни. Не найдя там приготовлений к казни, бежали к Ослиному базару, а оттуда — на Солдатский плац. Ежедневно, бегая от площади к площади, тратили по десять — одиннадцать часов, забросив все дела, и наконец, голодные, томимые жаждой, изнуренные, возвращались домой, в лавки или к своей работе.
Прошло пятнадцать дней, а толпы зевак на улицах и на площадях не убывали. Было известно, что арбакеш будет обязательно предан казни, но никто не мог понять, в чем причина этой новой задержки. Они не знали, что, прежде чем исполнить приговор «светского и духовного суда», нужно было доложить об этом суде эмиру. Но эмир, прежде чем обнародовать свое решение, пожелал отослать в российское политическое агентство копии «документов» и дождаться от него согласия.
Но «нет того, что не проходит». И однажды ночью Джебраиль раструбил последнюю новость;
— Решение эмира и согласие политического агента получены!
Вскоре все узнали, что приговор будет исполнен в этот день утром, но по-прежнему никто не знал места казни. Многие, едва услышав первую молитву, после которой разрешалось движение по улицам Бухары, кинулись к Регистану.
Но те, кто жил далеко, опоздали: Регистан был переполнен. Люди стекались сюда с четырех сторон непрерывным потоком, выходили из узеньких темных улочек, напирая на стоявших, пятились назад, теснили друг друга.
Когда совсем рассвело, столпы эмирского государства — верховный судья, главный раис [1] и князь ночи — собрались в присутствии первого министра для исполнения высочайшего приказа. Согласно постановлению суда, арбакеш подлежал двум наказаниям — его надлежало провести по городу и всенародно опозорить, а затем побить камнями.
Столпы государства решили оба наказания произвести одновременно, чтобы весь народ мог увидеть не только позор, но и казнь. В Бухаре нет такой площади, которая смогла бы вместить, почти всех ее жителей, поэтому при таком скоплении народа могло быть много жертв.
Решили посадить преступника на верблюда, которого поведут по улицам, и в это время каждый «жаждущий благодати» может бросать в преступника камни.
Не только Регистан, но и все улицы вокруг были забиты народом. В тот день водоносы не смогли отнести воду даже в эмирский дворец, в Арк [2]. Нечего было думать ввести верблюда в Арк или же вывести оттуда преступника и посадить на верблюда. Поняв, чго силой стражников площадь не освободишь, решили хитростью удалить народ с Регистана. За это взялся Кали Курбан. Схватив свою палку, он выскочил из Арка, добежал до толпы и с криком: «Дайте дорогу!» — хотел пробиться через толпу.
Бухарцы, хорошо знавшие Кали Курбана, окружили его и засыпали вопросами:
— Когда казнят арбакеша?
— Здесь будут казнить или в другом месте? — Где сейчас преступник?
— Арбакеша будут избивать на Солдатском плацу, там самая большая плoщадь, — ответил Кали Курбан. — Арбакеш сейчас в темнице. Я иду забрать его оттуда и доставить на плац. Там уже вырыта яма, чтобы закопать его до половины. Камни там тоже приготовлены. Чем скорее я пройду, тем скорее его приведу.
Услышав это от сведущего человека, приближенного князя ночи, даже не дослушав его, толпа отхлынула от Арка. Кали Курбан перебежал через опустевший Регистан, прошелся вокруг Соборной мечети и, обойдя ближайшие здания, возвратился в Арк.
На Регистанской площади остались немногие, лишь те, кто твердо знал, что арбакеш заключен не в темнице, а в Обхане [3], в самом Арке. Среди оставшихся было несколько обитателей медресе Ляби хаузи Арбоб, а с ними и я.
Когда Регистан опустел, верблюда, заранее приведенного из квартала Сорбонон и оставленного около арсенала, провели в Арк и поставили на колени прямо у двери Обханы, где находился заключенный.
Арбакеша вывели, связали ему руки, посадили на верблюда, ноги подтянули под живот верблюда и связали под животом крепкими намыленными веревками. Такими же веревками перевязали «преступника» по поясу и плечам, концы их туго завязали крест-накрест. Затем верблюда подняли на ноги. Кали Курбан взял верблюжьи поводья.
Первый камень бросил в арбакеша Джунбуль-махдум и получил в ответ первое крепкое ругательство арбакеша. Затем один за другим бросили камни четверо мулл-истцов. И тоже получили свою долю ругательств. Верховный судья бросил камень, но промахнулся. Однако крепкое слово в ответ получил и он. За ним бросали камни первый министр, главный раис и князь ночи. И каждому был дан ответ с верблюда.
Потом верблюда вывели из Арка и повели по улицам города, дабы мусульмане, бросая в грешника камни, совершили богoугодное дело и приобщились к благодати.
Впереди верблюда шли Мухтар-ходжа, Кори Самэ, Абдур-рахман Рафтор и Киём-махдум, за ними, два-три шага позади, Джунбуль-махдум, или, как прозвали его бухарцы, «представитель бога и пророка», а затем выступал, держа поводья верблюда, Кали Курбан — «защитник» арбакеша.
Всех их окружала вооруженная палками сотня людей князя ночи. Следом шло человек с полтысячи — служащие верховного судьи, раиса, первого министра, стрелки и палачи из Арка, и у каждого в руках была торба, наполненная камнями.
Это шествие вышло на Регистан, палачи с камнями в руках окружили верблюда, и метание камней началось. Несчастный арбакеш уже не смог ответить своим тиранам: первый же камень величиной в человеческий кулак, брошенный одним из палачей, разбил ему голову. Но камни продолжали бить его тело.
Толпы парода, поддавшись на хитрость Кали Курбана, ушли с Peгистана, но, едва шествие вышло из Арка, площадь снова заполнилась. Никто из народа не бросал в арбакеша камней, все с глубокой жалостью смотрели на это зрелище. Некоторые стояли, закрыв руками глаза, или совсем отошли в сторону.
Лишь двадцать — двадцать пять остервенелых учеников какого-то медресе (а с ними и муэззин [4] из медресе хаджи Захида), подняв с земли уже кем-то брошенные камни, снова в диком раже бросали их в арбакеша. Они были хуже зверей: хищники нападают на человека или на зверя для утоления голода или для самозащиты. А эти, теряя образ и подобие человека, ликуя и свирепея, добивали человека, связанного по рукам и ногам.
Добрались до Купола Тиргарон [5], но арбакеш был уже мертв. Крепко привязанный к верблюду, он не упал с него, а только склонился набок. Но метание камней продолжалось.
У нас не оставалось сил идти дальше за этим шествием дикарей. Мы отделились от толпы и, добравшись по переулку дoмой, молча разошлись по своим кельям [6].
А шествие, пройдя через многие улицы города, возвратилось наконец на Регистан. Здесь палачи поднялись в Арк и доложили о благополучном выполнении их обязанностей. Доложив, остались стоять в ожидании новых поручений, не зная, как поступить с останками арбакеша.
По приказу властей пять палачей вывели верблюда, уже без церемоний, через ворота Углан за город, чтобы бросить труп на съедение собакам. Когда верблюда поставили на колени и развязали веревки, из зарослей камыша выскочили вооруженные люди, человек пять, с завязанными черными платками лицами и напали на палачей.
Один палач был убит, другой ранен, трое остальных убежали, а неизвестные завернули в войлок тело арбакеша и исчезли в зарослях камыша.
Прошла неделя. Однажды вечером в маленькое медресе Ляби хаузи Арбоб пришел Мулло Амон розмозский. Мы его не сразу узнали, — он сбросил одежду муллы, оделся арбакешем, на нем был синий пестрядиновый халат без подкладки, опоясанный синим кушаком с вышивкой. Слева с кушака свисал длинный нож с костяной ручкой; голову обхватывала синяя в клетку ситцевая чалма, с выпущенным коротко, как мышиный хвостик, концом. Поверх был надет толстый ватный гиждуванский халат. Только на ногах у него были все те же мягкие сапоги, вдетые в старые туфли, какие носят муллы.
Взглянув на него, я вспомнил Яхья-ходжу, как он, тоже сбросив одежду муллы, одевался в платье гуляк [7]. Яхья-ходжа переодевался так ради шуткя и озорства, и, когда люди спрашивали его о причине переодевания, он то отвечал, представляясь сумасшедшим, то отшучивался, но в действительности высмеивал и разоблачал вредных людей.
Мулло Амон пришел в этой одежде простолюдина таким суровым, так хмуро уселся среди нас, что никто не осмелился спросить его о новом наряде. Мы догадывались, что он подражает Яхья-ходже, но не в шутку.
Несколько минут он сидел суровый и молчаливый, мы все тоже молчали. Наконец он заговорил:
— Вы удивлены, видя меня в простой одежде? Может быть; кто-нибудь подумал: «Внук Файзи Авлиё подражает сумасшедшему Яхья-ходже мираконскому». Нет, я не ходжа мираконский, не сумасшедший и не насмешник. И вообще я не люблю шуток. Я — деревенщина, сын земледельца, да и по прозвищу я «внук Файзи Авлиё-вора». Если бы пошутил я, никто не стерпел бы моих шуток... Прикажи дать чаю, горло у меня пересохло, — прервал сам себя Мулло Амон, обращаясь к Кори Усману.
Кори Усман засыпал в чайник чай и отдал его Кори Шарифу, чтобы тот налил в него кипяток в чайной. Мулло Амон продолжал:
— Нет, я не шучу, я не люблю шутить. Вы мне скажите, пустословы Бухары, подумали ли вы о том, что делается последние дни?
Никто не ответил. Он продолжал:
— Все вы знаете, что гнусный Джунбуль, змея Мухтар-ходжа, негодяй Кори Самэ, развратный Абдуррахман Рафтор и праздношатающийся Киём-махдум, эти пятеро гнусных негодяев, чтобы сберечь по полтеньги за проезд, бесстыдно затеяли такую подлость. Этого мало, в своем изуверстве они дошли до того, что, прикрываясь религией, уничтожили человека, уничтожили с невиданной дикостью, с неслыханными мучениями...
Я прервал его:
— Четырех из них мы хорошо знаем, было бы ошибкой надеяться на их справедливость. Но что случилось с Мухтар-ходжой? Как он присоединился к ним? Он казался человеком мягкосердечным, скромным.
Мулло Амон, внимательно поглядев на меня, сказал:
— Я тебя считал толковым, но, видно, я ошибся. Ведь я назвал Мухтар-ходжу «змеей». Змея мягкая, настолько мягкая, что, если дотронуться до нее, мягкость ее приятна. А ведь эта змея убивает человека ядом. Недаром арабы говорят: «Избави меня, боже, от гнева вежливых людей». Народные послоеицы сложены на основе многовекового опыта людьми, из какого бы народа они ни произошли.
Принесли чай. Мулло Амон, как бы пробуя вкус чая, отпил немного и поставил пиалу перед собой.
— Не думаете ли вы, что дикую расправу учинили только эти пять кровожадных волков? Нет, за эти дни я побывал у многих известных мулл. Большинство из них вполне одобряют мулл-клеветников и даже выдают их подлость за благочестивое рвение. Даже мой учитель Хамид Араб, «философ» и ученый, радовался: «За последнее время наши, говорит, законоведы порастеряли свое влияние на народ. Теперь простой народ будет больше уважать их, станет по каждому делу советоваться с богословами». Выходит, чтоб заставить уважать себя, муллам надо людей убивать! Такой «философ» не понимает, что уважение под страхом смерти ничего не даст, кроме ненависти.
Мулло Амон допил остывший чай, вернул пиалу Кори Усману и снова заговорил:
— Из всего этого видно, что эти пять волков не одиноки в нападении на «стадо». За ними крадутся другие волки. Вот почему я всегда говорю: «Надо уничтожать всю стаю волков».
Он обратился к Мирзо Ибрагиму Субхи:
— Почитай нам свою сатиру про князя ночи.
Мулло Амон думал, что среди нас только Субхи поэт и ему одному принадлежит эта сатира.
Субхи прочел нашу сатиру. Мулло Амон два-три раза повторил за ним последнее двустишие.
— Жаль, что я не поэт, — сказал он. — Это стихотворение написано про одно лицо, про князя ночи, а я переделал бы его, чтобы оно било по всей волчьей стае.
Мулло Амон отпил чаю и продолжал:
— Кто эти дикие волки, растерзавшие арбакеша? Это законоведы, верховный судья, эмир. Разве законоведы не знали, что негодяи из-за медного гроша готовят убийство арбакеша?... Хорошо знали! Они сознательно сочинили свое толкование о расправе с невинным человеком. Почему они сделали это? Разве верховный судья не знал, что его волки клевещут на арбакеша?.. Знал! А эмир разве не знал? Конечно, знал! Его шпионы раньше всех доложили и рассказали ему, как все было на самом деле.
Медленно попивая чай, Мулло Амон задумался. Потом сказал:
— Однажды я с одним другом должен был выехать из Кагана сюда в город. Подошли мы к извозчичьей бирже возле вокзала. Там стоял только один фаэтон, а в нем уже сидел седок. Договорившись с извозчиком о плате, я сел рядом с седоком, а извозчика попросил посадить рядом с собой моего спутника. Извозчик отказался: фаэтон с одной лошадью берет только двух седоков, иначе, мол, будет насилие над лошадью. «Если я нарушу этот закон, меня оштрафуют», — сказал извозчик. Представитель российского императора находится в Кагане, без его согласия ни эмир, ни столпы его ханства не могут выпить и пиалы чая. А он оберегает лошадей от лишних седоков, но согласился на жестокое убийство арбакеша и даже подсказал, как это оформить, чтобы впоследствии ни ему, ни императору никто не бросил упрека...
Мулло Амон, отпил еще чаю, опять заговорил:
Ну вот, у меня явилось отвращение к ним ко всем, особенно же к муллам, к которым я и сам принадлежу. Вот почему хоть по одежде хочу быть похожим на простых людей. Они лучшие люди нашего времени...
Мулло Амон помолчал и вздохнул:
— Да, они лучшие люди нашего времени. Игрок, например, проигравшись, не убегает и несет добровольное «рабство», пока не раздобудет денег, чтоб отдать проигрыш. Присвоить чужое добро даже такой человек стыдится, уважает право того, кто его обыграл. Я говорю об игроках в бабки, все имущество которых заключается в тридцати шести грошах и доходит самое большее до тридцати шести тенег. А игроков считают у нас самыми худшими людьми...
Мулло Амон снова призадумался, а потом как бы вдруг спохватился:
— Вы не подумайте, что я одобряю такие игры! Нет, пропади они пропадом. Какой-нибудь бедняк долгий день трудится, зарабатывает тридцать шесть грошей и, голодный из-за своей несчастной страсти, не поест, а внесет их в игру и проиграет. А если он и выиграет, весь выигрыш его, грош за грошом, перейдет в карман людям князя ночи за право безнаказанно играть. И даже такой бедняга игрок сочтет позором не рассчитаться, если задолжает. А наши «защитники веры», получающие от имуществ медресе, от ростовщичества, от свадеб и всяких прочих треб, всякими правдами и неправдами, тысячи тенег, недодают тридцать два медных гроша арбакешу, который чуть ли не на своей спине притащил их от гробницы Бахауддина в город, а потом с неслыханной жестокостью убивают человека, которому задолжали. Вот вам и разница между беднягой игроком и благочестивыми муллами! Я много раз встречал арбакешей, безвозмездно бравших к себе на арбу бедных пешеходов; они даже не надеялись получить благодарность за это...
Но, к сожалению, арбакеши простодушны, они плохо знают людей, а особенно верховного судью и муфтиев [8]. Вот и этот растерзанный арбакеш... Когда муллы собирались схватить его, ему дали знать, чтоб он бежал в другой город, на время исчез с их глаз. Но он не согласился: «Захотят потащить меня в суд — пусть тащат, я там расскажу все, как было. Из-за полтеньги, которой мне недодали, эти скупцы подняли такой шум! Я все это перед верховным судьей в лицо им выложу. Не тронет меня верховный судья из-за пустой клеветы».
Его убеждали не доверяться верховному судье, но арбакеш по простоте своей не согласился. «Нет, я не боюсь. Я не трус, чтоб сбежать!» — ответил он, и вы видели, чем это кончилось. Мулло Амон снова задумался.
— К сожалению,— заговорил он опять, — я переоценил мужественность арбакешей. Когда несчастного арбакеша повели в судилище, файзабадским арбакешам посоветовали, чтоб несколько их товарищей притаились на дороге и, когда арбакеша поведут от судей в тюрьму, отбили его у людей судьи и князя ночи. Но они не послушали совета. «Ведь человек не умрет сразу, как попадет в тюрьму. А если мы поможем ему бежать, то сами попадемся или нам придется бежать в Русский Туркестан, а наши семьи останутся в одиночестве, погибнут от притеснения. На гибель же наших семей мы пойти не можем. Но если его осудят, мы сможем собрать деньги и выкупить его».
Они по своей простоте не поняли, что спор арбакеша с муллами и стоящими на их стороне властями не то, что другие дела. И тюремная стража, и люди князя ночи — все боялись властей и мулл, никто за взятку не выпустил бы такого преступника... К сожалению,— печально прибавил Мулло Амон,— файзабадские арбакеши поздно поняли правду. Когда несчастного посадили на верблюда и вывезли из Арка, тогда уже не только файзабадские, но и все арбакеши Бухары спохватились. Да было поздно! Кое-кто из дальновидных людей предвидел, что тело арбакеша выбросят за городские ворота на съедение собакам. Один из этих дальновидных выбрал себе четырех человек на помощь, все пятеро вооружились и, притаясь в зарослях камышей возле ворот Углан, отбили у палачей труп несчастного... Конечно, мертвецу безразлично, будет ли его тело гнить в земле, или его сожрут собаки, но надо было отнять его во имя человеческого достоинства...
Из слов Мулло Амона нам стало ясно, кто был этот человек, советовавший файзабадским арбакешам спасти несчастного по дороге в тюрьму, и кто предусмотрительно организовал похищение трупа. Это был, конечно, он сам, Мулло Амон. Но никто из нас рта не раскрыл, чтобы высказать это при нем или без него.
Примечания:
1. Раис — начальник, глава местной администрации, по важности положения занимавший в Бухаре первое место после верховного судьи, кaзu-каляна (казикалона). На обязанности раиса лежал надзор за тем, чтобы население соблюдало установления действовавшего законодательства (шариата). Раис имел право подвергать провинившихся телесным наказаниям — битью палками или особой плетью (см. «Дарра»). Раисы всего Бухарского ханства были подчинены раису города Бухары.
Дарра (дурра) — плеть рапса; состоит из рукоятки и тройного ремня в три пальца шириной и в десять вершков длиной.
«Князь ночи», миршаб — начальник городской стражи Бухары.
2. Арк — крепость внутри города, цитадель, постоянная резиденция бухарского эмира, а также место, где находились монетный двор и государственная казна.
3. Обхана (буквально: «дом воды») — темница Бухарского ханства; помещалась в Арке, близ его главного въезда и эмирских конюшен, откуда нечистоты просачивались в камеры для заключенных.
4. Муэззин (иначе — муэдзин) — низшее мусульманское духовное лицо, в обязанность которого входит возглашение с минарета (см.) призыва мусульман к молитве.
Минарет — обычно высокое сооружение башенного типа, с которого пять раз в день возглашается призыв мусульман на молитву. Минарет смерти — под этим названием известен большой бухарский минарет (Манори калон), возвышающийся наискосок от медресе Мир Араб. Были случаи, когда еще в конце XIX века с этого высокого сооружения скидывали людей, обвиненных в нарушении шариата.
5. Тиргарон (токи тиргарон — купол-пассаж изготовляющих стрелы) — сооружение, увенчанное куполом, на перекрестке базарных улиц в старой Бухаре.
6. Подробности казни и надругательства над трупом арбакеша, после ухода С. Айни домой, переданы им со слов Абдузахира из квартала Ляби хаузи Арбоб, отец которого был служащим (мулозим) кази-каляна — верховного судьи: вместе с отцом он являлся участником этого отвратительного шествия. При этом, и по словам Абдузахира, бухарцы, в течение месяца с нетерпением ожидавшие необычную казнь, став ее сивдетелями, не выдержали страшного зрелища. «Люди убегали прочь или, прикрыв лицо руками, пережидали», пока страшная процессия не пройдет мимо. См. С. Айии, «Ёддоштхо», III — IV , стр. 368.
7. См. раздел о Яхья-ходже в третьей книге «Воспоминаний», глава «Латифджан-махдум и его собеседники».
8. Муфтий — высшее мусульманское духовное лицо, имеющее право выносить решения по религиозным и религиозно-юридическим вопросам.