Садриддин Айни
На суде, одновременно и светском и духовном, верховный судья, как обычно, сидел внутри судилища у передней двери, а перед дверью, во дворе, как и всегда при шариатских судах, была разостлана большая циновка, на которой восседали Джун-буль-махдум, Мухтар-ходжа, Кори Самэ, Абдуррахман Рафтор и Кием-махдум. Кали Курбан, как представитель арбакеша, сидел на самом краю, поодаль.
Прислужник судьи принял исковое заявление, подтвержденное законоведами на основе шариата, из рук Мухтар-ходжи и передал верховному судье. Верховный судья, просмотрев его, обратился к Мухтар-ходже:
— «Арбакеш изругал бога и его пророка, он богоотступник» — так заявлено.
Затем спросил истца:
— У вас есть свидетель по этому иску?
— Есть свидетели, — ответил Мухтар-ходжа, указывая на Кори Самэ, Абдуррахмана Рафтора н Киём-махдума, сидевших налево от него.
Верховный судья обратился к ним:
— Давайте показания! Один из них подтвердил:
— Свидетельствую перед богом, без лукавства и притворства, что арбакеш, произнеся богохульство, стал богоотступником.
Верховный судья спросил у защитника, у Кали Курбана:
— Что ты скажешь?
— Я признаюсь в грехе, совершенном моим доверителем, ибо он произнес такие слова... — начал Кали Курбан и наговорил много скверных слов, будто бы сказанных его доверителем-арбакешем, каких не было указано ни в иске, ни в показаниях свидетелей. Таким образом, защитник подтвердил обвинение, а о споре мулл с арбакешем из-за платы за проезд не обмолвился ни словом.
После этого верховный судья громко прочел, так, чтобы слышали и защитник преступника, и истец, и свидетели, и все присутствующие, толкование законоведов по делу арбакеша. По этому толкованию выходило, что законоведы, на основании шариатских доводов, считают благим делом казнить арбакеша побиением камнями.
Обратясь к Джунбуль-махдуму, он спросил:
— Вы, государственный обвинитель, согласны ли с этим шариатским решением, вынесенным блюстителем ислама?
— Я не согласен с этим шариатским решением! — проговорил Джунбуль-махдум.
Верховный судья при этих словах засмеялся было, но вовремя сдержался. Свидетели и истец тоже переглянулись, злорадно усмехнулись, закусили губы и, словно от стыда, потупились.
Люди, толпившиеся вокруг судившихся, заговорили и зашептались:
— Он сам теперь богоотступник. Сказав: «Я не согласен с шариатским решением», он же отверг шариат!
Джунбуль, покрывая своим голосом этот шум и говор, начал одно за другим повторять все те скверные слова, что незадолго до этого произнес Кали Курбан, прибавил к ним еще от себя несколько уличных ругательств и, приписав все их арбакешу, сказал:
— Арбакеша надо всенародно опозорить и лишь после этого предать побиению камнями.
На этом суд закончился. Российский политический агент советовал точно записать каждое слово, произнесенное на суде, указать имена говоривших и дать каждому из них на подпись запись сказанного. Но верховный судья не счел нужным выполнить это.
По словам его прислужников, он не сделал этого, дабы присутствовавшие не сказали, что верховный судья превратил шариатский суд в судебное учреждение России.
Но в действительности, когда суд окончился, верховный судья позвал к себе писца и сам продиктовал ему показания всех выступавших на суде. Затем вызвал всех выступавших и приказал им подписаться под тем, что было написано от их имени.
Затруднение произошло лишь при записи показаний Кали Курбана; верховный судья не знал всех ругательств, произнесенных защитником. Он посоветовался со своим писцом:
— Что тут наговорил этот бесстыдный Кали Курбан? Для обвинения эти слова очень нужны. Этот безбожник наговорил такое, что мне и во сне не снилось. Что ж нам делать?
Писец ничего не ответил на это, промолвив лишь; «Сударь!..», и, держа перо в руках, ожидал.
— А вы сами разве не знаете этих скверных слов? Напишите их от имени Курбана и отнесите их за счет арбакеша.
— Я мало знаю, — ответил писец, — а вот наш конюх хорошо умеет ругаться.
— Какой конюх? Этот, новый? Хикмат Буз?
— Да, да, этот самый Хикмат Буз. Мулло Мирзо не смог сладить с конюхами, с этими скандалистами, бил вынужден назначить старшим конюхом Хикмата, — он тоже скандалист и еще картежник, но знает, каким языком нужно разговаривать на конюшне, не уступит Кали Курбану.
— В таком случае зовите его сюда!
Писец привел Хикмата, и тот выложил нескончаемый запас безобразнейших ругательств, а писец записывал их от имени Кали Курбана.
Хикмат наговорил столько отвратительных слов, что верховный судья не удержался от хохота. Наконец он одобрительно похлопал конюха по плечу:
— Ну, хватит, Хикмат Буз! И так ты уже вдвойне превзошел Кали Курбана, а по занимательности твои ругательства в десять раз превосходят его. Молодец!
Хикмат Буз, неграмотный, как и Кали Курбан, вместо подписи приложил свой большой палец, запачканный чернилами. После этого случая Хикмат Буз очень понравился верховному судье Бадриддину, и он приблизил его к себе, а затем исходатайствовал ему у эмира чин и должность. К концу царствования эмира Алима Хикмат стал князем ночи Бухары и в дни бухарской революции был застрелен крестьянином у ворот Шейх-Джалала [1].
Примечание:
1. Эти события описаны в романе С. Айни «Дохунда». В переводе О. Эрберга (в главе «Революция и свобода») раскрыто этимологическое значение как прозвища, так и имени миршаба (полицмейстера, или, иначе, начальника городской стражи Бухары, «князя ночи») Хикмата Буза — «Козлиный Мудрец». См. С. Айни, «Дохунда». М., Гослитиздат, 1956 стр. 221—222.
<< Дело арбакеша | Окончание >>