Садриддин Айни
Во времена эмира в Бухаре свирепствовала болезнь ришта [1], излечить которую тогда никто не мог. Я заболел ею на четвертый год своей жизни в Бухаре и проболел до 1901 года. Тяжелые мучения перетерпел я за одиннадцать лет болезни, от которой теперь, в Советской Бухаре, не осталось и следа.
Когда я почувствовал какое-то движение под кожей у поясницы и, ощупав пальцами, обнаружил, что под кожей движется что-то скрученное в кольца, я рассказал об этом Мулло Рузи [2] и спросил его совета.
— У меня ришты никогда не было, и я затрудняюсь сказать тебе, что надо с ней делать, — ответил Мулло Рузи. — Но все цирюльники Бухары вытягивают ришту. Лучше всего тебе пойти на Ляби хаузи Диван-беги, показаться одному из них; он определит, ришта ли это, и, если это ришта, он скажет, когда ее вытянуть.
— А как же я узнаю, кто из них более искусен?
— На Ляби хаузи Диван-беги они все хорошо вытягивают ришту. О степени их мастерства можно судить по числу нитей ришты, повешенных на гвозде в их лавках. Ты загляни в лавку, — где увидишь больше нитей, там и лучший мастер.
Мулло Рузи, помолчав, вспомнил:
— Говорят, лучший мастер там — усто Хаким [3], но сам я ни его не знаю, ни его лавки. Но ты ни у кого из них не спрашивай о Хакиме: ради одной теньги [4] каждый из них назовется его именем.
Через несколько дней у меня не оставалось сомнения, что это ришта, — кольца не разошлись, и она спустилась ниже, и на коленке левой ноги показался пупырышек — ее кончик.
Сорвав пупырышек, я попытался ухватить и вытянуть из-под кожи нить ришты... Вдруг эта нить, длиной сантиметра в два, оборвалась и мгновенно ушла под кожу. Я тут же почувствовал, как какой-то холод распространился по моим мышцам, и вслед за тем огонь охватил все внутри меня, с ног до головы; по всей коже начался сильнейший зуд, и красные пятна покрыли тело. Дыхание у меня захватило, я был словно в печке, полной огня.
Мои стоны услышал Мулло Рузи. Он пришел ко мне вместе с муэззином [5].
Мулло Рузи посоветовал муэззину натереть меня свечным салом, которое, как я слышал от цирюльника, применяют для выгона ришты к поверхности тела. Сало растаяло от моего жара, быстро впитываясь в кожу, и зуд постепенно ослабел, дыхание стало ровнее, но рот и язык пересохли, а жажда была так велика, что я беспрестанно пил холодную воду.
Жар увеличивался. Временами я терял сознание, видел какие-то странные, запутанные, отрывочные сны, отправлялся в какие-то жуткие края, иногда погружался в бурлящую реку, иногда попадал в пылающий огонь.
В то время ни я, ни окружавшие меня не имели понятия об измерении температуры, но выше той, которая была у меня, едва ли можно выдержать.
Левая нога, где я оборвал ришту, покрылась красной зудящей опухолью и болела так, будто ее одновременно резали несколькими ножами.
Ежедневно, раз в день, опухоль смазывали свежей мазью, которую муэззин Мулло Сулейман принес от лекаря-цирюльника. На одиннадцатый день кожа пожелтела.
Друзья привели цирюльника. Он в двух местах вскрыл опухоль, температура снизилась, рана мучила меня меньше, и опухоль спала. Питавшийся во все время болезни одним арбузным соком, я постепенно стал есть другие продукты. Но вставать еще не мог.
Только через месяц, опираясь на палку, я начал выходить из комнаты. Спустя еще десять дней, опираясь на палку, прихрамывая, вышел на улицу.
На следующий год ришта появилась у меня на правой ноге. В этот раз я побоялся сам тянуть ее и отправился к цирюльнику усто Хакиму.
— Вовремя пришли! — сказал он.
— Делайте все, что хотите!
— Не боитесь? — спросил он.
— Нет, я на все готов. Я сел и протянул ногу.
Хаким разрезал кожу сбоку у коленной чашечки.
Ришта показалась. Усто ухватил ее. Боль была невыносимая, но я терпел, стыдясь плакать перед мастером и многочисленными зрителями, окружившими лавку. Но сколько ни старался мастер вытащить всю нить, ничего не выходило.
— Лбом стену не прошибешь! — с сожалением сознался мастер и взял ножницы, которыми обычно подстригал усы своих клиентов. Вытянутую часть нити он отрезал, надрез крепко перевязал шелковой ниткой и отпустил остаток ришты.
Я протянул ему теньгу, но он не взял.
— Если завтра сумею вытянуть всю нить, тогда и возьму. А если, не дай Бог, она не выйдет, вы будете очень мучиться. Брать плату за мучения — грех.
На следующий день в назначенное время я снова пошел к нему. Хотя боль была нестерпимой, хуже, чем накануне, нить вышла вся, и я избавился от мучений.
В следующие годы у меня бывало по две, даже по три ришты в год. Иногда не удавалось их вытянуть, и приходилось месяц-два лежать в постели. Несколько лет я терпел эту болезнь. Наконец я узнал причину болезни, постарался устранить ее и тогда избавился от ришты.
В Бухаре каждый искал причину этого всеобщего бедствия. Причиной заболевания считали воду городских водоемов. Некоторые процеживали ее через марлю, но и у этих людей болезнь появлялась. Другие, свято веря в судьбу, заявляли:
— Если Богом предуказано кому-нибудь страдать, от болезни не спасешься.
Настрадавшись от множества различных болезней, не получая помощи от знахарей, бухарцы легко поддавались обману ловких вралей, приезжавших издалека и объявлявших себя врачами.
Однажды летом, когда почти половина горожан болела риштой, какой-то пешаварский чаеторговец объявил себя заклинателем ришты. Больные риштой спозаранку собирались у ворот караван-сарая Сайфиддина, где обитал чаеторговец, заполняли всю улицу, стремясь к заклинателю.
Молва раздула его славу. Вскоре в соседнем караван-сарае Рашида объявился другой купец, тоже заявивший о себе как заклинателе. Посетителей и у него появилось не меньше, чем у первого.
Нашлись очевидцы, утверждавшие:
— Я сам видел, как заклинатель читал заклинания и ришта, как дождевой червь, сама выходила из-под кожи.
Однажды, вместе с другими больными риштой, я пошел в караван-сарай Сайфиддина и стал в очередь к заклинателю, хотя сам в то время был здоров.
У заклинателя оказался помощник, который вводил к нему больных сразу по четыре человека. Вместе с тремя больными вошел и я. Купец сидел посередине кельи, скрестив ноги на коврике. Перед ним на большом блюде лежали четыре куска липкой красной глины.
Подозвав к себе одного из вошедших, заклинатель отщипнул катышек глины и, скрутив его в длинный жгутик, наложил на больное место. Взяв в руки обломок ножа, он зашептал заклинания.
Время от времени он останавливался, отрезал от жгутика глины кусочек, бросал его на бумагу и продолжал чтение.
Когда всю глину он перебросал на бумагу, завернул ее и отдал больному.
— Это киньте за городом в какой-нибудь большой ручей, чтобы его унесло течением. Будьте осторожны, — ни одна крошка этой глины не должна попасть к людям.
Больной брал свернутую бумажку и клал теньги на платок, постеленный рядом с заклинателем. Я заметил в платке около двухсот тенег, а день только начинался.
Я прослушал заклинания, прочитанные и над вторым больным.
Когда очередь дошла до третьего, я ушел.
Едва сезон заболеваний подошел к концу, оба заклинателя исчезли из Бухары, наскоро свернув свои торговые дела.
Когда в Бухару заезжали из Петербурга и Москвы русские врачи, они брали у цирюльников свежевытащенные нити ришты, исследовали их в лаборатории, и, хотя о результатах исследований бухарцы ничего не знали, прошел слух, что и русские источником болезни считают воду.
Люди, прожившие зиму в Бухаре, а ранней весной уезжавшие из города, не заболевали. Но заразившиеся бухарской водой летом заболевали не сразу, а только летом следующего года, даже если к этому времени они жили уже в другом городе.
Узнав, что источником болезни является вода, я остерегался сырой воды и после этого не болел.
Русские ученые разъяснили эмирскому правительству вред воды в водоемах Бухары и посоветовали их вычистить. Но эмир [6] не только не позаботился о водоемах, но даже не предостерег население.
Эмир распорядился ежегодно в летнее время выдавать пособия больным риштой ученикам медресе [7], для чего из казны отпускалась тысяча или две тысячи тенег — полтораста или триста рублей в год. На долю каждого доставалось по десять тенег — по полтора рубля. Чиновник ходил с пособием из медресе в медресе, где муэззины докладывали, есть ли больные, и получали от чиновника пособие по числу больных. В знак благодарности две теньги возвращались чиновнику и его писцу, а остальные восемь, муэззины делили между собой.
Таково было единственное «мероприятие» эмирского правительства в борьбе против ришты. Ришта исчезла только после революции, когда в городе построили водопровод и вычистили зараженные водоемы. Теперь в Бухаре этой болезни нет. Бухарская молодежь не представляет себе, что такое ришта, а старики вспоминают о ней, как о кошмарном сне.
Эмирское правительство и богословы, опасаясь подорвать доверие народа к религиозным верованиям и древним обычаям, не допускали в Бухару ни знающих врачей, ни ученых. Это и явилось раздольем для всяких заклинателей. Невежественные лекари, заклинатели, всякие знахари помогали богословам морочить головы простых людей и поэтому пользовались в Бухаре полной безнаказанностью.
В то время в Бухаре появилась женщина-врач, которую русские звали докторшей, а таджики — «доктор-шах». Ей было лет пятьдесят, но она так нарядно одевалась, так красилась и белилась, что ее принимали за тридцати- или тридцатипятилетнюю.
В квартале Говкушон она сняла дом и перестроила его на европейский лад. Но у себя она не принимала больных. За ней посылали фаэтон и приглашали к больному.
Был в городе человек по имени Джура Корвон, владелец десяти-двенадцати фаэтонов и пяти-шести арб, которые сдавались им внаем. Он был одним из больных, лечившихся у нее. У них возникла дружба. «Доктор-шах» купила двух верховых лошадей и держала их на конюшне Джуры Корвона. Каждый день перед вечером Джура Корвон садился на одну из этих лошадей, заезжал за докторшей, и оба отправлялись за город на прогулку.
Однажды во время рамазана [8] я, погуляв на ночном базаре, повидав друзей, поздно вернулся домой, ночь не спал и на рассвете вышел из кельи во двор медресе. Проходя мимо кельи, а которой жил Мулло Хамид Савти Гиждуванский, я заметил, что из-под двери просачивается кровь.
Я постучался, ответа не было. Я вошел и, приподняв занавес, заглянул в келью. Мулло Хамид сидел на скрещенных ногах, прислонившись к стене. Из носу у него текла кровь на халат и на пол. Глаза были закрыты, словно он спит.
Я кашлянул. Он открыл глаза и сказал мне:
— Ночью у меня пошла кровь из носу. Сторож уже несколько раз лил мне холодную воду на голову. Вот сижу, ожидаю смерти.
Я сказал ему, что пойду за врачом.
— Или самого привезу, или лекарство принесу.
Я знал, что в Самарканде и в Ташкенте русские врачи никогда не отказывают в помощи, ничего не жалеют для спасения человека.
Я подумал: «Если мужчины-врачи так заботливы, помогая больным, доктор-шах, как женщина, должна быть еще заботливее».
Уверенный в успехе, я отправился к се дому, позвонил, и через минуту докторша приоткрыла дверь, непрерывно обмахиваясь китайским веером.
Я ей рассказал о состоянии больного и попросил дать лекарство или, если она согласна поехать, я приведу фаэтон. Докторша резко перебила меня:
— Это не по моей специальности. У меня нет времени! — и, хлопнув дверью, заперла ее изнутри на ключ.
Я пошел обратно, но, пройдя несколько шагов, услышал, как дверь снова приоткрылась и оттуда раздался голос:
— Ты вот пришел, а из-за тебя ко мне мухи налетели. Теперь мне надо возиться, выгонять их.
Нельзя было возвращаться к больному с пустыми руками. Он и так уже впал в отчаяние и мог скончаться. Думая об этом, я остановился.
Вдруг мне вспомнился лекарь Мулло Мухаммед Амин Хаким. Он был сыном пешаварского купца, но родился и вырос в Бухаре. При жизни отца он несколько раз ездил с ним в Индию и во время этих поездок будто бы изучал в Индии медицину, освоив и греческие и европейские способы лечения. После смерти отца он открыл лекарскую лавку и по желанию больных лечил — кого по-гречески, кого по-европейски. Он мог писать по-латыни рецепты, поэтому аптека принимала их и готовила лекарства.
На опыте было установлено, что он не знает ни того, ни другого способа. Но я пошел к нему, чтобы взять какое-нибудь лекарство и обнадежить больного.
Лекарь хорошо знал Мулло Хамида: ему случилось сочинить стихи, и он отдал их Мулло Хамиду, чтобы подобрать к ним напев. Стихи были очень плохи, и никакой напев к ним не шел, поэтому Мулло Хамид откладывал исполнение его просьбы, щадя самолюбие неудачного поэта. Лекарь, стремившийся стать поэтом, с удовольствием поспешил исполнить мою просьбу.
— Лекарство, которое нужно, во всей Бухаре найдется только у меня. Подождите, я сейчас приготовлю.
Он ушел внутрь дома.
Через несколько минут он вынес мне масло в маленьком пузырьке и две обкрученные ватой палочки.
— Обе эти палочки обмакните в масло, зажгите и держите перед больным, чтобы дым вошел к нему в нос. Делайте так, пока кровь не остановится. Этого масла должно хватить.
Денег он не принял.
— Когда больной поправится и встанет, деньги я с него получу. Но я дал ему стихи. Если он подберет к ним музыку, я за лекарство денег не возьму. Я еще дам ему лекарства, — надо укрепить его здоровье, он ослабеет от потери крови.
Я бегом бросился в медресе, к больному. Он по-прежнему сидел, опираясь о стену. Кровь не останавливалась.
Услышав шум моих шагов, он открыл глаза.
Я позвал сторожа и поручил ему жечь эти палочки.
Через час я возвратился в келью Мулло Хамида. Сторож сидел поодаль от больного и шепнул мне:
— Полчаса я жег палочки. Кровь остановилась, больной заснул. Я слежу: если кровь снова пойдет, опять начну жечь палочки.
Я подошел ближе к Мулло Хамиду. От слабости сидевший все время с закрытыми глазами, сейчас он, казалось, пристально смотрит на меня. Он умер, но сидел по-прежнему, опираясь спиной о стенку.
Примечания:
1. Ришта (гвинейский червь, мединский червь) — паразитический круглый червь, вызывающий у человека одноименное заболевание — ришту, или, иначе, дракункулез. Заражение происходит при проглатывании с водой веслоногого рачка, в организме которого происходит развитие личинок ришты. В Бухаре и других местах Средней Азии в результате примерения системы мероприятий, разработанных Узбекским тропическим институтом в 1924-1931 годах, ришта была полностью ликвидирована. С. Айни вспоминает, что от первой ришты ему удалось избавиться самому, вытянув ее из тела: это, видимо, была зрелая самка, «в аршин длиной» («Ёддоштхо», III — IV , стр. 485). Вообще иногда самки ришты достигали 120 см длины. Описываемое дальше относится к последующим заболеваниям. Некоторые подробности в описании заболеваний и лечебной практики в эмирской Бухаре при переводе опущены.
2. Мулло (мулла) — мусульманское духовное лицо; также звание лица, получившего образование в медресе, вообще грамотного человека; употребляется и как часть имени.
3. Усто (уста) — мастер; иногда употребляется как прозвище или часть имени.
4. Теньга (танга) — бухарская серебряная монета, равнявшаяся 15 копейкам. Одна теньга содержала 60 медных пулов (в одной копейке 4 пула).
5. Муэззин (иначе — муэдзин) — низшее мусульманское духовное лицо, в обязанность которого входит возглашение с минарета призыва мусульман к молитве.
6. Эмир — повелитель, начальник, князь. Здесь имеются в виду эмиры Бухарского ханства, неограниченные феодальные деспоты, правившие на территории нынешнего Таджикистана и части Узбекистана. Власть последнего бухарского эмира, Алим-хана, была уничтожена восставшим народом Бухары при помощи советских войск в ночь с 1 на 2 сентября 1920 года.
7. Медресе (мадраса) — мусульманская богословская школа, своего рода семинария. В медресе Бухары изучались арабский язык, а также основы ислама (по таджикским книгам).
8. Рамазан — девятый месяц мусульманского лунного календаря, в течение тридцати дней которого мусульмане, согласно требованиям своей религии, соблюдают пост. По исламу, во время поста верующие обязаны с раннего утра и до наступления вечерней темноты ничего не пить и не есть, не вдыхать в себя никаких запахов, не купаться и т. д. См. рассказ Айни "Рамазан в Бухаре".